?

Log in

Палеонтологический институт им. А.А. Борисяка РАН, кажется, все же напечатает нашу с Бодылевской книжку про академика Борисяка. Может, даже к осени. Надеюсь, с такой обложкой:

1

Это силуэт Борисяка, вырезанный каким-то уличным художником то ли в Германии, то ли в Скандинавии.

Схолия к Фишеру

Софист Горгий, доведись ему беседовать о писателе Фишере, ограничился бы силлогизмом: «Герои Фишера – неудачники. О неудачнике может достоверно написать только неудачник. Если Фишер неудачник, то его книги неудачны, и читать их не стоит. Если он не неудачник, то в его книгах нет достоверности - и читать их тоже не стоит».
Горгий и Фишер, по счастью, разминулись на две с половиной тысячи лет и находятся по разные стороны бесконечности. Может быть, за кулисами бытия они когда-нибудь поболтают, но вряд ли я услышу эту беседу. Хотя принять в ней участие было бы интересно.
По совету ms_foyle, прочел рассказ Фишера «Пальчики оближешь». Рассказ этот, конечно, не рассказ, а повесть. Рассказы, даже при всей условности филологических определений, не растягиваются на полсотни страниц, которые заполнены бесконечными воспоминаниями и мечтами героя. Сюжет покрыт отступлениями, словно днище каравеллы ракушками, если бы она без остановки плавала лет триста.
Если отжать из рассказа необязательные подробности и диалоги получится вот что.
В Лондоне живет тридцатилетний мужчина, его зовут Джим, у него есть контора по дизайну сайтов. Он неудачник и погружается все глубже в бездну лузерства и разочарований.
Бюро не может получить никаких заказов и со дня на день станет банкротом. Денег у Джима нет, его кредитку чудом не заблокировали. Он мечтает уже даже не о женщинах, а о том, чтобы получить фотографию обнаженной знакомой.
На последние гроши он покупает билет на юг Франции и отправляется на пять дней в отпуск. Для Джима это своего рода экзистенциальный порыв (как для Герасима – утопить Муму). Он надеется, что поездка изменит его жизнь или хотя бы подведет под ней окончательную и безоговорочную черту.
Во Франции разочарования нарастают и множатся. Все идет не так. В доме, где остановился, Джим встречает своего конкурента по бизнесу, которому давно и страшно завидует. Еще он завидует хозяину дома – бывшему однокашнику, который считался идиотом, но сумел добиться гораздо большего, чем Джим.
Под конец Джим давится беконом и едва не отдает концы, но попутно стяжает просветление. Он вдруг понимает, что все люди смертны, и ему становится совершенно все безразлично.
«Нам теперь все можно, но мы уже ничего не хотим», - как изящно говорилось в «Межлокальной контрабанде».
Сразу после отсроченной кулинарной казни Джим оказывается в койке с прелестной барышней и не испытывает от этого никакого удовольствия. Ему в самом деле все равно…
Сухой костяк, словно блюдо без приправы, и выглядит неказисто. В повести рассыпано много фраз, которые годятся на то, чтобы их выучить и цитировать:
«Это действительно очень обидно: когда ты готов продаться, вдруг выясняется, что никто не горит желанием тебя купить»;
«Русские футболисты – лучшие в мире».
Или мысли-наблюдения, к примеру, что на пляже все отчаянно пытаются быть счастливыми.
В двадцать лет я аккуратно выписывал подобные фразы, полагая, что пригодятся. Пару лет назад нашел записную книжку, без особого интереса перелистал и понял: не пригодилось.
Фразы Акутагавы, Набокова, Сартра, Воннегута, каких-то малоизвестных мужчин Лёчера, Сабато, Густафссона, Турнье. Смешно, но фразы примерно о том же: одиночество, разочарование плюс, на десерт, странный юмор.
Вот что про неудачников вроде Джима писал Сенека: «Ты не мог отдохнуть нигде, потому что везде таскал с собой себя». Или Сартр: «Мы все одиноки как капли дождя»…
Все книги – об одном и том же, в общем.
Борхес считал литературу бесконечным пересказом четырех историй. Изначальных историй, наверное, чуть больше, хотя и вряд ли намного. У Джима тоже есть предшественник – библейский Иов.
История неудачника Джима - это история Иова, рассказанная на новый лад.
Джим-Иов живет в мире потребления, где не осталось следов бога. Народами здесь правят не Хуанди, Соломон или Иван Грозный, а Буш и Олланд с Порошенко. Мужество (три раза подряд написал «мудество») измеряется способностью выказать по телефону претензии автосервису. Здесь даже сектанты ищут не черный ход в рай, а стригут купоны с идиотов.
Судьба обтесывала Иова как тупой топор жесткое дерево. Джима она скоблит словно бритва Gillette, разве что без геля. Его страдания мелкие и досадные, будто комары, в них нет эпичности, драмы и величия.
Истории Иова можно поражаться и ужасаться. Но она для нас чужая, как истукан с острова Пасхи. Трагедия Джима смешная и нелепая, но она нам более понятна и близка.
Мы сами виноваты, что стали мелкими и невзрачными. И если вдруг стяжаем просветления, оно будет не просветлением Будды или Чжуан-Цзы, а паленой пиратской копией, сделанной нелегальными мигрантами в грязном подвале.

Про пищеры

В январе 1893 года петербургский градоначальник проехал по городу и пришел в ужас от нелепых и безграмотно написанных вывесок. Он издал указ полицейским чинам снять все вывески, где слова написаны с ошибками, и впредь разрешать вешать только те, что будут написаны правильно.
Это один из немногих эпизодов войны с опечатками и ляпами, в которых приняло участие должностное лицо. Если бы власти почаще обращали внимание на чистоту языка, тогда, возможно, не случился бы давешний курьез.
В метро возле меня сидел карапуз с книжкой наперевес. Книжка называлась "Светящаяся книга о природных явлениях". Она была большая, с картинками, раньше такие книги называли альбомами. В ней рассказывалось о природных чудесах: про вулканы, ледники, землетрясения, миражи и даже огоньки святого Эльма. И еще – про "пищеры"…
Опечатки, конечно, непобедимы. Но за некоторые стоило бы ввести хотя бы административные кары.
За искажение фамилии друга детей – "Сралин", "Ссалин" и т.д. – ссылали в Соловки, поближе к абсолюту и вечности. А опечатки в детских книгах никому ничем серьезным не грозили. Иной раз думаешь, что зря – и скорбишь.

пищера
Британец Тибор Фишер однажды намекнул, что на вывесках книжных магазинов пора писать не «Книги», а «Макулатура». Потому что продаются в них бессмысленные и бестолковые книжки: о том, как похудеть, поумнеть, как и куда завести друзей и что из этого может получиться.
В нынешних магазинах почти все - сплошь глянцевое и блестящее, словно шкурка аспида или ядовитой лягушки. Кажется, обложки кричат: это яд, уходи скорей! - однако мало кто уходит и в меру своих интересов тянет ручки к ярким и красочным книжкам.
Лучше, конечно, покупать у букинистов. Ведь еще лет двадцать назад книги не выглядели такими броскими и нарочито зазывающими, зато были добротно сделаны и производили более приятное впечатление.
Но иной раз обстоятельства приводят в книжный. Последний поход в «Макулатурную» на Тверской был небезынтересным. В двери я заходил с чувством, будто работаю антопологом и изучаю диковинные обряды какого-нибудь племени, затерянного в тропиках. Или тружусь на ниве истории и чудом получил возможность увидеть, что нынче модно в Вавилоне.
Первым откровением стала целая полка, посвященная другу детей и физкультурников, которому уже в начале тридцатых жить стало гораздо лучше и веселее, чем прежде. Ассортимент – на любой вкус. Толстые тома (кажется, был трехтомник) с подробным житием Иосифа Виссарионовича. Аскетичные буклеты с «лучшими речами». Цитатники, где отпечатаны самые нетривиальные мысли вождя народов. На полке ниже, в качестве бонуса, - цитатник Феликса Дзержинского. И там же сразу – биография Железного Феликса и сборник его работ. К слову, в детстве Дзержинский мечтал стать католическим священником, а больше всего на свете любил ходить на ходулях. Потом стал мечтать о другом, а ходули выбросил.
От полки направо – стеллаж с философией, религиоведением, культурологией и прочей фольклористикой. Аудиокнига с диалогами Платона – не самое страшное, что здесь лежит.
Самое страшное – книга «Исповедь» бл. Августина, которая деликатно, даже нежно и интимно прислоняется к книге «Пенис. История взлетов и падений» (у нее есть и подарочный вариант за 10 тысяч рублей, если кому надо).
Случайная связь, конечно, не случайна. Вдруг становится ясно, что у этого племени в ходу культурная триада: пенис, Сталин и град божий. И еще руководитель ОГПУ-ЧК-НКВД в виде довеска, или, так сказать, младшего божества.
Не удержался, спас из этакого общества томик Мирчи Элиаде про историю религии: читать его в электронном виде на планшете было тоскливо.

knigi

Егор memory

Старший сын (14 лет) сказал - когда у него родится сын, назовет его Егором, в честь Егора Летова. Хорошего ребенка я воспитал :) Доволен.
Летом 1935 года Иван Антонович Ефремов, "ученый специалист", принял участие в Вагинской палеонтологической экспедиции.
-Внезапно-
АРАН. Ф. 669. О.1. Д.15. Л.25


Кусок новой книжки "Когда Волга была морем". Должна выйти в Саратове в декабре этого года.

"Солнечным августовским днем 1927 года пензенский краевед М.А. Веденяпин отправился собирать окаменелости на окраину города, в овраг Пролом. Место было примечательное. Рядом - старинное кладбище, которое в народе называли кладбищем жен-мироносиц. В самом овраге - стрельбище, где красноармейцы учились обращаться с пулеметами. Наставники советовали им представлять на месте мишеней британских министров, и призрачные Чемберлены сотнями гибли у стенки оврага. Когда учения кончались, мальчишки прибегали собирать гильзы, а жители соседних домов приходили за песком.
Веденяпин шагал вдоль склона, поднимая с земли обломки раковин крупных иноцерамусов и вездесущие "чертовы пальцы", как вдруг заметил, что в одном месте отвес оврага выбит пулями и осыпался. Внизу лежала россыпь костной щепы. Краевед поднялся на десятиметровый обрыв и увидел торчащие из песка кости - судя по размерам, громадного ящера.
Он сообщил о находке в местный музей, но геолог был в отъезде, а остальные сотрудники отнеслись к костям равнодушно. Тогда Веденяпин собрал знакомых - рабочих с Трубзавода, нескольких охотников - и стал выкапывать ящера самостоятельно…
Через несколько дней на вершине оврага зияла большая яма. Кости залегали на глубине семи метров и шли непрерывным потоком.
Надо было увеличивать площадь раскопа, а это требовало значительных финансовых затрат.
Краевед обратился за помощью к властям. Губисполком пошел ему навстречу и выдал сотню рублей на раскопки - из средств на благоустройство города.
Находка быстро стала местной знаменитостью. Вскоре о ящере судачила вся Пенза. Слухи ходили один другого краше, никто ничего толком не понимал. Кто-то утвержал, что нашли мамонта и кости древнего человека. Кто-то говорил, что копают то ли морскую лягушку, то ли допотопного бегемота. В одной церкви священник прочел проповедь о том, что кости принадлежат старинному зверю, который не поместился в Ноев ковчег. Были и те, кто при упоминании раскопок ругал ученых на чем свет стоит, полагая, что они от нечего делать копают всякую ерунду.
Ежедневно в овраг стекались толпы народа, особенно по выходным. Веденяпин собирал группы по 30-40 человек и читал лекции о геологическом прошлом губернии. Некоторые слушатели предлагали свою помощь, вывозили с раскопа песок, копали траншеи вокруг костей. Приходили и хулиганы, они толпились на раскопе, мешали работе, ломали находки, теребя в руках. Кто-то, пользуясь суматохой, украл несколько обломков костей.
После этого Веденяпин попросил милицию прислать наряд для охраны ящера. Это не помогло - ночью опять пропало несколько костей. Тогда на раскоп выставили красноармейский патруль. Солдаты с винтовками на плечах дежурили возле мозазавра круглые сутки.
Приструнить хулиганов решила главная пензенская газета - "Трудовая правда". Между заметками о коварных и подлых попах, о том, как устроить тир в деревне, и куда исчезли масло и сахар, появился призыв: "Убедительная просьба к присутствующим не мешать работам и выполнять требования ведущих раскопки!"…
Кости были плохой сохранности, такие рыхлые, что разваливались на куски просто от прикосновения. Их вынимали вместе с песком и чистили уже в музее.
Веденяпин ходил по аптекам, узнавал рецепт мази для закрепления костей, но, в конце концов, ограничился обычным столярным клеем. Им густо пропитывали каждый кусочек кости.
Когда в отвал сбросили тридцать кубометров песка, показалась нижняя челюсть ящера. Ее обкопали траншеей. Получился своего рода стол, на котором возлежала прикрытая породой кость.
Вынимать ее не стали, побоясь разломать, и спешно телеграфировали в Академию наук просьбу прислать специалистов.
А пока над челюстью растянули брезент. Достать его было непросто. Веденяпину пришлось обойти 12 организаций, пока ему выдали справку на получение брезента.
Часовых оставили возле ящера. Это было правильно - прослышав, что у кладбища выкопали голову, в овраг началось настоящее паломничество.
"На месте раскопок в последнее воскресенье перебывало до 10 тыс. человек. Белинская библиотека воспользовалась скоплением народа и бросила туда летучую библиотеку с книжками об ископаемых. Эти книжки вызвали громадный интерес со стороны населения к ископаемым животным", - писала "Трудовая правда".
В первых числах сентября в Пензу прибыли главный препаратор Геологического комитета Н.П. Степанов со своим помощником Г.М. Котовым и немедленно "приступили к работам по обнажению мозазавра и его выемке". Нужно было поскорее выкопать ящера, пока склон не обвалился от дождей. Военные тоже просили поторопиться - стрельбище уже полмесяца стояло без дела.
Работали с 5 утра до 6 вечера. За пару дней челюсть целиком отчистили от породы. "Впечатление от нее такое: на зеленовато-сером фоне она выделяется, словно орнамент", - записала сотрудница краеведческого музея М. Николаева.
Из челюсти торчали 19 крупных, сжатых по бокам зубов. Еще три зуба, вырванные с корнем, валялись неподалеку. Нашлось и несколько отдельных костей - лопатка, позвонки и ребра - все они кучей валялись рядом с челюстью. Других костей не было, скелет оказался неполным.
Челюсть упаковали в большой ящик и вывезли на подводах в музей. Ее могли обработать только специалисты-препараторы, каких в Пензе не оказалось. В руках дилетантов кости могли погибнуть, и их решили передать в Геологический комитет, а Областной музей получил точную гипсовую копию находки.
Пензенский геолог Антон Антонович Штукенберг написал сопроводительную записку с краткой историей открытия пензенских мозазавров:
"Остатки мозазавра встречаются в песчанисто-глинистой породе, употребляемой населением при устройстве печей. Первая находка одиннадцати позвонков была сделана на бывшей Дворянской (ныне Красной) улице при рытье погреба в 1918 году. Затем в 1925 году на территории города в овраге Пролом была найдена часть правой ветви нижней челюсти, две теменные кости, квадратная кость и несколько зубов. В 1920 году найден в тех же слоях верстах в 10-12 от города на юг тоже один зуб.
Находки были бы чаще, если бы кости оказывали противодействие лопате; они так мягки, что рабочий при выемке глины не замечает их, поэтому требуются специальные поиски этих остатков. Череп и другие кости, которые отправлены в Геологический комитет, тоже нашли около Мироносицкого кладбища - между коренным колодцем и оврагом Пролом. Здесь же находили обломки костей, копролиты и др. Что насчет продолжения раскопок на месте найденных в 1927 году остатков, Областной музей не может таковые выполнить за отсутствием средств".
Сейчас челюсть выставлена в Центральном научно-исследовательском геологоразведочном музее имени академика Ф.Н. Чернышева в Санкт-Петербурге.
Она принадлежала мозазавру Гоффмана (Mosasaurus hoffmanni), одному из самых поздних и крупных мозазавров: в Нидерландах была выкопана восемнадцатиметровая особь этого вида. Пензенский ящер был поменьше - около десяти метров в длину.
Биомеханические реконструкции показали, что мозазавры Гоффмана плавали, извиваясь всем телом - как змеи или угри, а во время броска развивали скорость в 20 километров в час.
Считается, что зрение у них было слабее, чем у прочих мозазавров. Возможно, они больше полагались на обоняние.
Находка Веденяпина - самые полные остатки мозазавра, выкопанные в России. Потом попадались в основном разрозненные кости".
Картинка - Андрея Атучина, как водится.
Умер палеонтолог, академик Леонид Петрович Татаринов, один из лучших мировых специалистов по живности пермского периода. Грустно и жаль.
Лет пятнадцать назад он перенес обширный инфаркт (или инсульт – не разбираюсь в этом), несколько дней лежал дома, пока близкие не спохватились, почему никто не берет трубку, но сумел выкарабкаться. После этого с трудом говорил, для незнакомого человека разговаривать с ним было сложно, но мучительно увлекательно. Его мысль работала ясно, хотя находила себе выход тяжело – так чистый ручей пробивается сквозь камни и бурелом. Едва ли не воочию было видно и бурелом, и ручей.
В последние годы Л.П. сильно изменился. Раньше, говорят, был непростым человеком, угловатым, нервным, мнительным. Время все сглаживает. Самый большой конфликт у него был с двумя другими "пермяками" – Ефремовым и Чудиновым. Год назад я звонил Татаринову расспрашивать про них и, видимо, поняв, что они мне дороги, он в моем лице извинился перед ними. Чудинова назвал "замечательным", Ефремова – "великим". Мир их праху.
С точки зрения вечности – все правы. "Никто не проиграл", - как пел другой великий покойник, Игорь Федорович Летов.


Раскопки в Очере. Л.П. Татаринов. 1958 год

Амалицкий. Т.1.Ч.1. Комм

История в России умерла.
Вчера взял в Ленинке почитать монографию по истории Варшавского политехнического института, которым в свое время руководил палеонтолог Владимир Прохорович Амалицкий. Книжка написана аж двумя авторами, оба – историки, работают в институте, получают за свои исторические увлечения зарплату. Про Прохоровича в книге довольно много, есть даже отдельная небольшая вставка с рассказом о его последних годах. Рассмотрим?
"…В мае 1917 года В.П. Амалицкий, сдав дела возглавлявшейся им строительной комиссии, выехал в Москву к новому месту работы. 31 декабря (на самом деле – 15 декабря) 1917 года, находясь на излечении в городе Кисловодске, В.П. Амалицкий скончался от инсульта (от сердечного приступа, "грудной жабы")… Работу в области палеонтологии, начатую профессором, продолжила его супруга, геолог-палеонтолог по образованию, Анна Петровна Амалицкая (высшего образования у нее вообще не было). В 1918-1930 годах Российская Академия наук (это она сейчас Российская, а тогда была сначала просто Академией Наук, потом – Академией Наук СССР) издавала тома исследований профессора под названием – "Раскопки профессора Амалицкого". Материалы раскопок экспонируются в Московском палеонтологическом музее (такого музея нет. в Москве работает Палеонтологический музей РАН им. Ю.А. Орлова). А.П. Амалицкая, после кончины супруга, перевезла палеонтологическую лабораторию из Нижнего Новгорода в Петроград (1. не было никакой "палеонтологической лаборатории", была сотня ящиков с камнями и сундук со стеклянными пластинками; 2. эти ящики вывезли из Нижнего сотрудники Геологического музея АН в 1919 году; Амалицкая в то время была на Кавказе – уехать оттуда не могла, поезда ходили плохо, их любили пускать под откос). Приборы, инструменты, препараты лаборатории (да не было никакой лаборатории, была "Северо-Двинская галерея Академии наук") были закопаны в землю во время Великой Отечественной войны зимой 1941 года (на самом деле – закопаны в Москве в шестидесятых годах). А.П. Амалицкая погибла во время блокады Ленинграда (это вообще пиздец, 23 апреля 1939 года уже была блокада?); место схрона (да, так в тексте) лаборатории обнаружено не было. Однако замечательные коллекции скелетов пятиметровых стегоцефалов (тероцефалов и парарептилий, или хотя бы просто "ящеров") до сих пор украшают Московский Археологический музей (чего?!).

Занавес, стрельба в партере. Авторы – преподаватели Нижегородского политехнического института.